(Донбасский дневник волонтёра)
(Окончание)
Санитар-удача
«Вы счастливый санитар. А всё потому, что в церковь ходите», – услышал на третьем дежурстве от медсестры.
Суть в том, что как заступаю на смену, так количество поступающих пациентов снижается. До и после, говорят, одна за другой каталки, как машины на проспекте Ленина в час пик – а с вами, как на курорте: есть время и чайку попить, и вздремнуть чутка.
Выводы о моей набожности сделали, потому что в воскресенье, видимо, заметили на воскресной службе в госпитальном храме Агатипа Киево-Печерского, или как потом метлой махал, да собирал в мешки листву с дорожек у церковной ограды. Что ж, раз считают так, пусть и дальше так думают. Приносить удачу – хорошее дело. Лишь напомнил коллеге, что мы тут все из Патриаршей гуманитарной миссии, а раз так, то и Господь, возможно, на нас чуть чаще взгляд бросает.
К слову, волонёрство в рядах нашей миссии, помимо основных обязанностей: помощь в транспортировке пациентов; получении обедов и завтраков, чистке овощей на пищеблоке; доставки и получении анализов и их результатов накладывает ещё и ряд запретов. Например: «Мы не делаем замечания персоналу, не спорим, не даем советы, не расспрашиваем пациентов и персонал на личные темы и о травмирующих событиях (как вы тут оказались, как вы тут живете, где ваши дети – это бестактно и строго запрещено), не даём номер своего телефона пациентам больницы, не обещаем ничего купить/передать».
Табу так же на употребление алкоголя и азартные игры. Со всем этим мирюсь без особых усилий над собой. А вот как сотруднику СМИ быть с ещё одним пунктом: «не взаимодействуем с журналистами, с прессой и т.п. без согласования с координатором или пресс-службой»? Даже и не знаешь, как и быть. Впрочем, никто не запрещал общения самого с собой, чем ведение дневника фактически и является.
И не то чтобы здесь Пифагора не чтут
С детства срезал путь, где только мог. Сначала делал это интуитивно. После знакомства с теоремой Пифагора, привычка обрела научное обоснование и получила название «ходить по гипотенузе».
Но тут – в Донецке, этот жизненный устой качнуло. Координатор Екатерина пошла проводить меня на первое дежурство. В какой-то момент, следуя своей привычке, я попытался загипотенузить. А вот увлечь за собой спутницу на засыпанный листвой газон не вышло.
– Пошлите по дороге, – тихо, но твёрдо сказала Екатерина.
– Так ведь так короче! – я попытался быть аргументированным, правда, от углубления в основы геометрии воздержаться ума хватило.
– А так безопаснее.
Такой довод пришлось принять на веру. По пути Екатерина объяснила, что какое-то время назад территория больницы была засыпана минами-лепестками, и все приучились ходить строго по дорогам.
– Потом сапёры почистили, конечно, но кто знает, может, где украинский «сюрприз» и остался. А под листвой и не разглядишь, – такие доказательства ничем не уступали тем, что обосновал великий грек.
Вечером за чаем рассказал эту историю в общежитии.
– А меня бабка с детства приучила ходить только по дорогами. Попыталась как-то путь срезать, так она меня одернула и сказала: «Жизнь себе укоротишь». Мне тогда лет 9 было, а на всю жизнь запрограммировала. Так что я и так не сунулась бы ни на какие гипотенузы, – откликнулась волонтёр Екатерина.
Бабка Катерины зрила в корень да ещё и на тридцать лет вперёд, когда экзистенциальная угроза из серии «бабкины запуки» обернётся реальной.
Отнестись всерьёз к совету координатора заставила и находка на одной из уже проложенных тут гипотенуз – два патрона калибра 5,45 мм от АК-74. Судя по потёртости краски на гильзах, по ним долгое время просто шагали, не обращая внимания, как бывает с мелкими монетами. Такая обыденность более всего убедительна.
Луна просила не теряться
Боец предстаёт перед бригадой спецприёмника, как перед Страшным суд – голым. Мужчина – за сорок, доброволец из Кировской области. В сознании. Ему зябко под одним байковым одеялом и неловко за свою наготу, да ещë и мешается всем при перекладке полный мочи мешочек, куда выведен катетер. Ладно, что ещё не видит себя со стороны: под глазами гематомы, из-под чепчика куститься щетина, в коростах засохшей грязи и спекшейся крови вперемешку.
Одна кисть руки забинтована, другая – крепко зажимает ингалятор астматика и бумажку. Её сунула в руку на прощание женщина из эвакуационной команды и добавила: «Не пропадай, Лысенький».
Тот смотрел ей вслед потерянным взглядом. Чтобы отвлечь Лысенького от горестных мыслей, накрываю его ещё одним одеялом и передвигаю на грудь откуда-то из-за уха кожаный гайтан с крестом и жетон ВС РФ на шнурке.
– Спасибо, – отзывается боец. – А можно губы смочить водой? Сил нет, как пить хочется… Давно терплю.
Передаю просьбу хирургу, слышу: «Нет, пока», и мотаю головой. В ответ всё тот же потерянный взгляд.
Когда на операционном столе срезают чепчик, становится понятно, откуда у бойца такое прозвище. Обширная лысина сейчас вся в рваных дырах от мелких осколков, их уже извлекли военные медики, осталось заштопать эти мини-кратеры. Перевернули на живот, и затылок не лучше, пришлось сбрить небогатые остатки шевелюры.
«Ну вот, был лысенький, стал окончательно лысый», – пытаюсь пошутить. Раненный кивает головой, но взгляд всё тот же.
Пока хирург накладывал швы, мы с санитаркой Ириной отмыли-оттерли, с головы и рук черноту и грязь перекисью водорода. Перед этим пришлось забрать ингалятор с бумажкой. Сначала Лысенький рефлекторно сжал руку, словно его пытались лишить чего-то очень дорогого, какой-то связующей нити со светлым будущим, но после обещания всë вернуть, разжал пальцы. Не удержался, взглянул на бумажный клочок, на нём крупным аккуратным почерком записан телефонный номер с подписью «Луна».
После штопки, помывки, наложении свежего чепчика и двух поилок воды, боец воспрял духом, а после того, как его приодели в гуманитарку – трусы, белая футболка и трико, и вовсе приободрился. И даже нашёл силы – при нашей помощи, перебраться в кресло-каталку.
Это был уже совсем другой человек, по сравнению с тем, что поступил к нам полтора часа назад. Жаль, Луна не видела его в этот момент. И он, возможно, подумал тоже самое, а в слух произнёс: «Записка…». Зажал еë вместе с отчищенном от грязи ингалятором в руке, и мы поехали в палату.
На следующий день заглянул в отделение, узнать, как себя чувствует Лысенький. Его кровать в палате перестилали. Первая мысль: «Неужели, в морге…», заставила передёрнуть плечами как от внезапного сквозняка.
– А где Лысенький? – спросил санитарку, меняющую постель.
Сказано это было, очевидно, таким голосом, что женщина поспешила успокоить:
– Да вы не переживайте, вашего на эвакуацию отправили. Жив-здоров, ушёл на своих двоих.
Да и не могло быть иначе в ночь полнолуния 16 ноября. Луна же попросила не теряться.
Ира – божий одуванчик
Санитарка приёмного отделения неврологической службы Ирина – одна из старейших сотрудников больницы. Нам вместе довелось отдежурить три моих ночных смены, в том числе – первую и – последнюю. Вдвоём. А это непросто, когда, например, привозят «спящего» раненного весом за центнер. На компьютерной томографии и рентгене с перекладыванием с каталки на столы и обратно военные медики ещё помогают, а потом уезжают, и в операционной уже без них. А там и перекладывать-ворочать, и помыть, и побрить-постричь…
В первую смену думал, как эта бабушка божий одуванчик справится? А потом понял, что она, кажется, и без меня бы вполне могла со всем разобраться.
Передышка. Ира начинает жаловаться на усталость, здоровье, тяжелую жизнь… Послушаешь, немощней и бедолажней еë человека нет на всëм Донбассе, по крайней мере. А как привозят раненного, женщина преображается: становится деловитой, и еë, до того жалобливую, речь насыщают крикливо-повелительные нотки.
Ближе к двум ночи выдыхаем, и в надежде, что уже никого больше не доставят с надеждой поглядываем на кушетки в палате интенсивной терапии, где иной раз удавалось вздремнуть. Но не тут-то было. На пороге приёмника вновь возникают никогда не унывающие буряты из медвзвода с каталкой. На ней, как следует из сопроводительных документов, Ринат из Альметьевска.
У мобилизованного осколочные ранения и перелом руки: на лбу и глазах – бинты и с аппаратом Илизарова. «Спит», но неспокойно – руки-ноги то и дело в ходу, каждые пять минут порывается пойти покурить. Видимо препарата, которым его усыпили, хватило не на всё 120 кг веса. Военмедики, всё понимая, с улыбкой желают удачи и отбывают на эвакуационный.
Предстоял забор крови на анализ. У Рината вены замаскировались не хуже снайперов на позиции, при этом сам он исполняет лежачую версию танца «Яблочко», при этом норовит то и дело нанести себе ещё одну черепно-мозговую травму, но уже металлической конструкцией, сковавшей его руку. Диспозиция следующая: я хватаю руки; Ирина фиксирует ногу, как заправский боец ММА, проводящий болевой приём, параллельно комментируя происходящее; медбрат пытается обнаружить вены. Этот раунд, длительностью в 10 минут, остаётся за нами, как и второй – «стрижка головы». Больше всего меня заботит третий – штопанье ран… Но, когда снимаем повязки, оказывается, что швы военные медики уже наложили (Уф!). Остаётся лишь отмыть-оттереть черноту с рук и ног перед отправкой в реанимацию. Ирина делает это мастерски и без церемоний, при этом пытаясь выяснить (понятно, что чисто гипотетически), где это боец умудрился найти столько грязи?!
– Он же вас не слышит, – говорю Ирине, утомлённый её тирадами и будучи внутренне на стороне бойца.
– Всё он слышит! Придуряется только, – парирует ветеран-медик и продолжает свой «допрос».
В итоге отвозим постриженного, отмытого, со свежими повязками Рината в реанимацию. Это, всё-таки, самое главное. А эмоции бабушки – божьего одуванчика, хозяйки дома с пробитой крышей в Макеевке, снова проспавшей свою остановку по пути на работу, нужно просто принять за её фирменный стиль работы.
А уж тем более начинаешь иначе относится к словам Ирины, когда слышишь, как она общается со следующим пациентом. Пьяный мажор донецкого пошиба, раскроил себе лицо, нырнув в четыре часа утра с крыльца магазина. Тут только понял, что к Ринату санитарка относилась даже с определённой симпатией.
Это была моё последнее дежурство в санприëмнике перед отбытием в Москву. Утром уже собрался уходить, но Ирина, не смотря на свою извечную усталость, предложила подмести и убрать листья у входа в отделение, «пока скорых нет». Ну не мог же я отказаться от такого дембельского аккорда.
Из Донбасса с Ув.
В Донецкой больнице экономят на эмоциях. Не то, что их не выражают. Не без того. Однако при этом, словно, включают режим экономии. Данное отношение к проблемам выражается даже в многочисленных объявлениях назидательного толка. Из них, при желании, можно составить целый справочник «Как надлежит себя вести, чтобы не задолбать».
Все они начинаются с «Ув.». «Уважаемые» – не в ходу. И в данных обращениях нет проявления уничижительности, потому как самих себя администрации и заведующие тоже предваряют всё той же «Ув.». Я же говорю, экономят.
Можно предположить, что всё это издержки десятилетия прифронтовой жизни. Волей-неволей начнёшь придерживать при себе. Даже чувства.
Нет, мы – волонтёры, не чувствуем себя обделёнными в плане какой-либо благодарности. Потому что просто изначально на неё не рассчитывают. Служение – это непросто. И даже в чём-то сложнее, чем представлялось дома. Но очень быстро приходит понимание, что добровольцы, в итоге получают больше, чем отдают. И «Ув.» ты или «Уважаемый» не имеет никакого значения.
Только ТАМ пришло понимание, что волонтёрство, это не только и даже не столько про тебя самого. Признаюсь, что на Донбасс лично меня привело в первую очередь желание быть сопричастным к архиважному для своей страны историческому процессу. Хотя у многих их нашей команды были и личные мотивы: кто-то хотел повидаться с мужем, кто-то – с сыновьями… И слава Богу, у большинства ожидания сбылись. Но это не отменяет самого факта служения. Беззаветного.
За время пребывания в качестве волонтёр-санитара республиканской больницы имени Калинина больше всего впечатлило не раны-кровь-бинты. К этому внутренне был готов. Обезоруживало на первых порах непонимание самой сути волонтёрства. Большинство из местных, с кем приходилось общаться в эти дни, не верили в то, что люди прибыли трудиться, при этом на самые незавидные должности санитаров не только безвозмездно, но ещё и отчасти за свой чёт.
– Значит, льготы себе какие-то на проезд или коммуналку какие-то получите, – заявила мне одна из пожилых работниц пищеблока.
Не укладывалось в её уме, что можно ехать за тридевять земель работать даром, да ещё в свои отпуска, не говоря о дорожных расходах.
Тогда-то и пришло понимание того, что главная миссия волонтёрства состоит в том, чтобы своим молчаливым примером показать, что мы один народ, и нам не безразличны судьбы и жизни на вновь приобретённых территориях. Именно волонтёрство, наравне с господдрежкой, позволяет понять жителям южнорусских территорий, что мы один народ. Вот это, пожалуй, главное, зачем мы там.
Порадовало, что понимание того, что мы один народ и одна страна, приходит к молодому поколению донбассцев.
– Мы, глядя на вас, реально понимаем, что с нами вся Россия, не только её вооруженные силы, – сказала мне Алина, студентка третьего курса Донецкого медуниверситета.
За этим и были там. А ешё и за тем, чтобы, когда мои – пусть и не все знакомые, знакомые вернуться с фронта, мог чокнуться с ними за Победу не отводя глаз.
Дмитрий СИВКОВ.
Фото автора
